Публикации
в прессе
Научные
публикации
Воспоминания
и отчеты
Описания

Николай Чеботарев

Предыстория - впереди
всего навалом.

Спелеологи МГУ в глубине души всегда мечтали об открытиях и рекордах. Пещеры - последнее на земле место, где можно сделать географическое открытие и дать ему имя. Со времен Алексинского и Алексеевой в секции тренировались как на космонавтов. Когда я пришел в секцию, Виктор Благодатских рассказывал, как Алексинский набирал новичков: “Сколько раз можешь подтянуться? - Десять раз. - О, молодец!
А на двух руках?”

До сих пор считается особой гордостью любить работать в плохую погоду, несмотря на невзгоды, и всегда петь.

Наша секция очень болезненно переживала гибель ее основателей. Почти все "старики” уже ничего больше не хотели открывать. Откуда у Миши Зверева взялись моральные силы для организации практически новой секции - загадка.
К моменту моего прихода в секцию сформировалась идея того, что новые пещеры надо искать в новом районе. Я помню разговор, определивший жизнь секции на года вперед. Мы должны были составить список карстовых районов, изучить теорию карста, просмотреть литературу, обойти все перспективные районы, - и все пещеры будут наши.

Н.А. Гвоздецкий дал нам список перспективных, с его точки зрения, районов, в котором был и Бзыбский хребет.

Муся Григорян в одном из отчетов о путешествии по Бзыбскому хребту нашла слова: “... движение затрудняли многочисленные карстовые воронки...”. К поездкам в Абхазию наша секция уже привыкла, и летом 1971 года мы начали поиск пещеры “до центра земли” с нее.

Поиск Зверева на Бзыбском
хребте (август 1971) - закономерная удача.

Лето началось с приобретения формального опыта, без которого мы не могли даже искать новые пещеры. Для этого одна наша группа поехала в лагерь Гены Пантюхина на Чатырдаг в Крым.

В те времена Пантюхин был легендарной личностью. Его первая тренировка - проверка “на вшивость” - заключалась в подъеме бегом с перевала на Чатырдаг и обратно после сверхплотного обеда. Весь лагерь был таким же - вполне в духе МГУ. В лагере в мою спелеокнижку написали вполне приличную характеристику кроме последней приписки: “Склонен к авантюризму.” Это могло сильно повредить пещерной карьере. И за что?
- однажды я принес со стены веревку, которая ушла наверх после спуска группы в пещеру.

Из Крыма мы переправились палубными пассажирами бывшей яхты Гитлера - корабля “Россия” - на Кавказ.
Подъем вдоль реки Хипсты шел через село Дурипш. В селе пришлось задержаться - не в наших принципах было пропускать пещеры непройденными, а их оказалось много в чайных плантациях местных жителей. Мы стали так популярны, что нам говорили: “К нам в село приезжал Хрущев, а теперь вот - вы.” Кстати, если хозяин Дурипшской пещеры называл ее глубину, - это и было так, с точностью до метра.

Первый поиск на Бзыбском хребте был первым подъемом высоко в горы для половины нашей группы. Теперь я точно помню каждый камень на тропе, потому что спелеология - это минуты восторга от пройденных пещер и недели таскания тяжестей. Для моего позвоночника это всегда было пыткой: каждые 10 минут надо хоть на секунду разгрузить спину, а спутники считают своим долгом прибавлять мне силы путем “давай-давай”. Некоторые моменты этого подъема стоят перед моим взором до сих пор. После заката я гонялся по скалам за летающими душами (светлячками), заманивающими к закрытым кустами обрывам.

На второй день пути, когда мы в моросящем тумане вышли за границу леса и сели на привал, Зверев спросил: “И что же вокруг нас?”. При этих словах облака расступились, и мы увидели себя в окружении залитых солнцем скал, уходящих в небо. Лишь немного раз человек способен пережить такой силы восторг, который захлестнул наши души. Новичков приятно водить в пещеры именно потому, что ты, уже не умея так восторгаться, получаешь возможность жить их чувствами.
Наверху мы обшаривали нижнее, среднее и верхнее Карровое плато, небольшую часть перевала, в котором на каждом шагу встречался колодец, и бросить которое поэтому было выше наших сил.

Главным анекдотом экспедиции был Костя Фирсов. С ним постоянно происходили несчастные случаи, которые благополучно заканчивались благодаря его ловкости и изворотливости. Например: он ступает на заклиненный в щели булыжник, который тут же уходит вниз. Костя при этом делает что-то вроде сальто (он каратист) и становится в распор. Позже, когда мы лазили в Снежную, Костя научился опережать неудачу и стал передавать свои несчастные случаи идущим вслед за ним. Когда я шел
за ним наверх, подо мной оборвалась лестница по обоим тросикам (я остался висеть на стенке с уступчиком и связал тросики). В Большом зале то же случилось с Лебедевым, после чего ему пришлось вылезать 30 метров по страховочной веревке на прусиках. (Лет 15 спустя я попробовал заставить это проделать спортсмена-СРТшника,- был очень интересный эффект.) В последний раз такой случай привел к довольно серьезной травме Сергея Меженного. В конце концов мы почти серьезно обсуждали, не запретить ли ему последние дни лазить. Силы были на исходе и их уже не хватало на борьбу с происшествиями.

У Галки Болговой какая-то аллергия разукрасила все лицо, ее проводили вниз. Зверев с Мусей отвлеклись и сходили в дальний поиск в район горы Дзышра. Они принесли неуверенное впечатление: то ли есть пещеры, то ли нет.

Пролазив на Карровом плато дней 10, я тоже заявил, что хочу пойти по хребту в другую сторону относительно маршрута Зверева и Муси. К моему удивлению, меня восприняли серьезно, и Зверев даже стал говорить, что одного меня отпускать нельзя. Мы искали парами. Моей парой была Таня Рябухина с физфака, но она не считалась - нужен был мужчина. После часа препирательств со мной пошел Володя Глебов, а значит и его пара - Таня Гужва. Нас стало четверо, и в тот же день мы ушли по плечу горы Хипсты в новую долину. Еще с перевала мы оглядели наш район поиска и заметили провал будущей Снежной про который сказали, что там, конечно, ничего нет. Весь район мы разделили на части. Мне досталась основная долина, а Глебову - склон горы Хипсты. Весь следующий день мы искали. Мои пещеры были все до 10 метров длиной, у Глебова - 10 метров глубиной.
На следующий день я продолжал поиск в долине, а Глебов - в замеченном с перевала большом провале. Он оказался шириной и глубиной 20 метров и был наполнен ровным слоем снега. В него можно было спуститься без навески. Пещеры в воронке не было. Володя с Татьяной погуляли по ее дну и собрались вылезать, но пошел дождь. Таня отошла под нависающую стену и увидела углубление в снегу в которое Глебов тут же залез. Снег в ямке был помягче, на глубине двух метров более мягкая
часть снега пошла поперек воронки. Глебов, трамбуя снег от мягкой части к жесткой, пробрался до противоположной стены, промял еще метров 10 снега вдоль стены и загремел в колодец. Выбравшись в распоре обратно, он под восторженную ругань Татьяны пришел в лагерь. Татьяна серьезно считала, что даже ради выпендривания перед ней нельзя рисковать судьбой экспедиции.

Глебов сказал, что для “плавания” в снегу, нужна гидра (гидрокостюм) и на рассвете убежал в большой лагерь за гидрой (мы имели пару на всякий случай). К обеду мы уже вместе с ним пошли “плавать” в снегу. Владимир спускался по ходу вниз и говорил куда идет ход, а я сзади “наводил комфорт” - вырубал в снегу полуметровые ступени. Пройдя таким образом около 200 метров, Глебов вернулся, и вкрадчиво пропустил меня вперед. Сползя с очередных трех метров снега я оказался перед балконом в черноту... Это было то, что мы все искали. “До центра земли”.
Теперь настала моя очередь бежать в лагерь, за веревкой. Это было второе поразительное явление: Зверев, услышав пароль: “До центра земли”, молча снял с каких-то колодцев веревку и отдал мне. Но почему он все не бросил и не пошел со мной?

В Большой зал первым спускался Глебов, а я его ревновал, хотя понимал, что право “первой ночи” у него - и по старшинству, и он (вернее его пара - Таня Гужва) пещеру нашел и прокопал.

Вскоре вся экспедиция переселилась в кош на границу леса. Кончились продукты и Меженный сбегал за ними вниз. Новые сразу тоже кончились, и также кончились запасы в коше пастухов. Целая эпопея покорения Большого зала закончилась ничем: куда бы мы ни залезали - хода дальше не было. Мы уже начали выемку снаряжения, когда узнали, что Глебов прокопал глыбовый завал под стеной зала. Он должен был выходить последним и до последней минуты копал завал в сторону наклона пламени свечи. Когда его, уже последнего, звали наверх, он докопался до промытого шкуродера, в который не смог пролезть.

В шкуродер дул штормовой ветер. Так Володя Глебов стал крестником Снежной
во второй раз. Выемка была прекращена, и дальнейший штурм несколько дней выглядел так: утром шла дневная группа, а ночью - мы с Глебовым. Дело в том, что мы никак не хотели допустить того, что пещера “заткнулась”.
За шкуродером был глухой Малый зал, на его потолке Каролитовый лаз, в дне которого 23-метровый колодец, затем Вертикальный лабиринт и Каролитовый колодец, на дне которого - Галерея, по которой с двух сторон стекаются ручейки в огромный 20-метровый колодец бутылкой (это его название - Двадцатиметровый, потом Усиков его переименовал в Предколодец, потому что за ним шел Большой колодец - Колодец с большой буквы).

Последним в Галерею спускался Зверев, который сказал, что пещера “идет” и стала пещерой Алекского типа.

Мы возвращались победителями. После этого похода Зверев с сотоварищами поехал на Алек в школу инструкторов, куда звали нагло поехать и меня. Потом он сказал, что за заслуги меня бы и взять. В те времена это было бы совершенно невиданное дело: от новичка до инструктора - за одно лето. Мне завидно до сих пор.

Осенняя экспедиция - рекорды надо делать быстро.

Чья идея - идти осенью в Снежную - не помню. Скорее всего - Зверева, как нашего лидера. Это была нетривиальная идея: до сих пор спелеологи серьезно не ходили так высоко даже летом.
Вторая нетривиальная идея заключалась в том, чтобы взять с собой членов Городской секции спелеотуризма.
Кажется, поехали Колесников и Ефремов. Я бы не взял. Забрасывались двумя группами с интервалом в 3 дня. Тропили по грудь в снегу, потом по этому туннелю
тащили рюкзаки. По нашим следам еще до границы снега увязались два недавно рожденных щенка, которые явно не дожили бы до следующего утра. Несмотря на крайнюю усталость, на закате Леша Захаров совершил подвиг: понес их вниз.

По дороге мы попали в снег сразу из зоны дождя, промочили и проморозили лагерь, пробили туннель не на тот хребетик, слегка заблудились и съели всю еду. Вторая группа во главе со Зверевым опаздывала на 2 дня. Я до рабочего дня сбегал вниз их поискать - никого не было. Мы решили назавтра спускаться вниз, но замешкались со
сборами. В это время Зверев пришел и нагло заявил, что что-то мы тут нервные какие-то. Было обидно, но Глебов пробил правильную дорогу, выглянуло солнце,
след нашей ушедшей наверх жены (Нади - жены Виталины Молоствова) пересек медведь, и мы быстро пошли наверх.

На работу у нас была всего одна очень жестко расписанная неделя, но на новую часть опять остался всего один выход. Мне крупно повезло: в последнюю группу Зверев взял меня и Глебова.

Повезло - потому что в процессе отбора на это место было несколько здоровых,
относительно отдохнувших, мужиков. Зверев что-то такое сказал, откуда было ясно, что момент серьезный и пойдем мы. Я за такое решение ему до сих пор благодарен.
Мы уже знали, что в следующий колодец Астрахарчик бросал камень и при удачном броске через несколько секунд слышал его стук, а при “неудачном” - не слышал. Кто-то в этот колодец приспустился и понял, что все в порядке - ледяная вода шла прямо на голову.

В первый отвес спускался первым Глебов. На глубине 60 метров была площадка, на которой он вбил шлямбурный крюк и стал страховать нас вниз. Зверев пошел первым во второй отвес. В этом отвесе оказалось еще 50м., и, как специально, в нужном месте оказалась еще одна водобойная площадка, на которой Зверев возился очень долго. Когда я туда спустился, Зверев тихонько пел, и я понял, что все в порядке. Моя очередь была лезть дальше одному.

Колодец стал таким широким, что мы чувствовали себя мошками на его боку. Мы условились со Зверевым, на сколько часов я могу уйти вниз, и что они будут делать, если я вовремя не вернусь. Кстати - ничего особенного они сделать бы не смогли, так как весь страховочный запас снаряжения мы взяли с собой и как раз повесили
последнюю лестницу. Позже мы думали, что если бы наши “городские гости”
дали нам свои самохваты (которые мы у них случайно увидели на выемке),
мы смогли бы высвободить существенно больше снаряжения (веревки было больше, чем лестниц, а самохватами мы еще не пользовались).

Лестницы мне хватило до острия какой-то торчащей снизу скалы, основания которой с лестницы видно не было. С этой скалы я удачно скатился и долго отстегивался от душившей меня страховки. Вода уходила вниз сквозь завал огромных глыб в полу этого огромного мешка. Ринувшись в этот завал и спустившись с полудюжины уступчиков, я посмотрел наверх и понял, что назад дороги мне не найти. Дело в том, что снизу каждая глыба может проходиться множеством способов, после чего ты попадаешь в
новую систему лазов сквозь глыбы, а к выходу ведет только один из этих сотен вариантов. Темно и глухо, крикнуть некому, у меня на все 2-3 часа. Потом будут всеобщие спасработы, спуск за спасотрядом, которого при нулевой температуре мне не дождаться.

Имея такие мысли, я начал маркировать свой путь вниз турами из щебенки, порой разваливая тут же свои туры в тесноте лаза. На обратном пути, сдерживая приступы паники, после нескольких экспериментов я увидел, что по дороге вверх туров ставить не надо. И мне повезло: я вышел по наитию почти с первого раза.

Наверху Зверев и Глебов выли про кузнечиков: “Будет много кузнечиков, хватит на всех...”. Их фонари казались звездочками в небе, с которого падал проливной дождь. Мое время кончилось. Я искричал себе еще часик и пошел искать ход дальше. Во время этого одиночного турпохода нашелся колодец под стену зала и разреженный
глыбовый навал на самой верхней площадке дна. На лестнице по дороге наверх
моей главной мыслью была: что сказать - идет пещера или нет. Все ждали только этих слов, все остальное было лирикой. Ради этих слов была вся подготовка, плавание в снегу, таскание мешков, споры, потраченные время и деньги. Взяв грех на душу я сказал, что пещера идет по крайней мере в трех местах - под навеской, под стеной и на верхней площадке.

В конце концов проход оказался на верхней площадке. Когда мы со Зверевым летом следующего года залезли под первую глыбу этого завала, я якобы услышал внизу рев воды. Зверев сказал, что мне показалось. Тогда я сбегал вниз “по звуку” (лезть можно было во все стороны куда угодно), вылез назад к Звереву и подтвердил утверждение.
Уже вместе мы долго лезли до колодца, на дне которого шумел ручей, удивляясь, что я мог услышать на таком расстоянии первый раз при шуме падающей в зале воды.

Мы посчитали и решили, что это рекорд Союза - ровно на ту глубину, на которую я спустился в завал на дне Большого колодца. Старый рекорд сделали красноярцы - 500 метров в пещере Заблудших на Алеке. В рекордную экспедицию красноярцы взяли с
собой Илюхина, который потом все это описал в прессе, “забыв” упомянуть об участии в этом деле самих красноярцев. Своеобразный гений Илюхина заключался в том, что в разговоре с ним вы ему верили, а через пять минут понимали, что он вас надул. Можно было бы только смеяться, но в его команде тоже были хорошие спелеологи. Например, Володя Киселев, который в 1976 году учился в школе МГУ и недавно погиб при нырянии в сифон. Говорят, в последнее время он работал исключительно рискованно.


Лето 1972 - апогей.

Как движущая сила подготовки вспоминаются Пашунчик, Беня, Гужва, Булат, Сибиряк, Зверев во главе...
Глебов был далеко, у себя в Протвино. Я в этом году пожертвовал математикой ради спелеологии, но летом у меня был госэкзамен по войне, а потом военные лагеря. По субботам-воскресеньям мы делали лестницы, добывали военно-полевой кабель, снимая его с деревьев в окрестностях Серпухова, делали транспортники, клеили гидры, точили железо, мастерили общественный свет. Помогали друг другу как могли: мне гидру клеила Таня Гужва, я многим делал свет.

Задержавшись в военном лагере, я поднимался к Снежной на пару дней позже основной группы. Рюкзак у меня все равно был немалый, но основной группе пришлось идти наверх “челноком” в 2-3 ходки. Это означает, что ты берешь первый попавшийся рюкзак и тащишь один переход, после чего спускаешься за другим и в это время отдыхаешь. Все рюкзаки были общие. Если мужчины доходили до привала раньше женщин, было принято спускаться и брать рюкзаки у них на склоне. Как-то раз некто попытался взять рюкзак у Тани Гужвы и сломался. Она оправдывалась: “А я-то думала, почему это я устаю?”. Спустившись для очередной ходки, она выбрала малюсенький рюкзачок, думая, что он самый легкий. Оказалось, что это была специально для мужчин упакованная связка карабинов.

Подъем был тяжелый: очень жаркое лето, воды нет. К тому времени, когда поднимался я, нашими уже были выпиты все лужи на тропе.

В 1972 году впервые возникло понятие “гнать стадо”. Стадом была куча (десятки) мешков, которую группа из 2-4 человек постепенно перемещала по ходу пещеры. Я помню Галку Ивутину, которая, лежа в щели в ручье, выталкивала мешки мне вверх над своим лицом. Там у нее случился сердечный приступ, она отлежалась и мы продолжили “гнать стадо”.

Корифеев мы разделили на штурмовые тройки. Я хотел в первую группу, так как мы могли из Университетского зала вообще не выйти. Первая тройка состояла из Зверева, Муранова и меня. Мы спустились с лагерем и снаряжением, разровняли площадку под палатку. Муранов остался ставить лагерь, а мы со Зверевым пошли осмотреться и нашли проход и ручей вниз (об этом читай выше). Экспедиция была сделана.
Теперь можно было играть в трудности: я спал в абсолютно мокром пуховом спальнике, так как мой гидромешок оказался пробитым на спуске, мы голодали, подъедая Мурановский набор из халвы, сахара, сухарной крошки, обломков свечей и спичек.

Много времени (2 выхода) было потрачено на второй завал: явный проход был по стене наверх, но наверху нависала глыба в тонну, которая ползла на того, кто к ней приближался, грозя все снести на своем пути. В конце концов она сползла на знаменитого альпиниста Валеру Цибанова. Он уцелел, откачнувшись в бок; пещера тоже не рухнула.

До сих пор для меня удивительна степень нашей дисциплинированности: руководитель Зверев лазил вместе со всеми, и ничего особенного в его отсутствии не происходило. Группу, состоящую из Глебова, Муси и Леши Захарова между завалами застал паводок. Выходы наверх на завалы им были отрезаны, вода бушевала. Когда поток смыл Лешу, Муся тут же бросилась за ним, не думая, что ее саму теперь надо спасать. Глебов спас их обоих.
Идти было некуда. Они поднялись в распоре вверх по щели и нашли полочку, на которой мог сесть один человек. Муся забилась под стену, а мужики менялись по очереди: один стоял на краю полочки, а второй стоял в распоре. Холод был такой, что они, стоя в распоре, постоянно раскатывали и закатывали гидрокостюм. Это продолжалось около восьми часов и за это время Муся ни разу не вылезла из своей “камеры пыток”.
Леша свесил с уступчика свой тлеющий налобник, чтобы спасотряд не прошел мимо, когда будет их искать. Все же выходили они сами с одним еле светящим светом, и встретили спасотряд уже на завале.

Многими годами позже мы узнали секрет наших женщин: они за день до выхода переставали пить воду.

Сейчас Глебов, видимо, в Америке. Муся продолжает работать программистом в МГУ, а Лешу я последний раз видел в виде босого богомольного бродяги.

Лето 1973 - МГУ сдается.

После экспедиции 1972 года мы, каждый по-своему, понимали, что секции надо переходить на новый уровень работы. Зверев с Мусей решили, а мы все согласились с тем, что надо организовать всесоюзную экспедицию - пригласить сильнейших спелеологов из главных секций страны.
Поехали все приглашенные: с нами были свердловчане, томичи, красноярцы и многие другие. Нас и приглашенных было примерно пополам, но так как дело нашей чести было пропустить все города на дно, нам самим досталась только навеска и выемка снаряжения. Все иногородние группы доходили до дна и жили там, счастливые до обалдения, с ужасом ожидая момента выхода на поверхность.

Когда я спустился на дно для выемки снаряжения, у меня было около 5 часов (пока томичи на дне собирали лагерь) для поиска прохода в пятом завале. Конечно, это была экскурсия, а не работа. Когда мы вернулись, лагерь еще не сняли, но было уже все равно: экспедиция окончилась неудачей. На разборках полетов мы узнали, что все секции страны уже были приучены московской городской секцией: если их приглашают, то только на роль шерпов. Поэтому они послали не совсем первый состав, который рассчитывал посмотреть подходы, а не совершать подвиги.

Я работал с одним московским спелеологом, очень здоровым, но больше альпинистом, чем спелеологом. Вскоре он погиб на восхождении, проехав полкилометра по пологому фирну. Мы поднимались к пещере позже всех (я получал диплом), прихватив с собой корреспондента “Комсомольской Правды” - Илью Репина.
Последний очень расстраивался, что наверх не летит вертолет (нет погоды), а мы не хотели ждать погоды. Наша взяла: все вместе пошли наверх пешком. Поднявшись к Снежной, Репин сразу пошел фотографировать Сашу Муранова, который должен был изобразить спуск во входной колодец рекордной пещеры. Правда, он поленился соответственно одеться: смотри фотографию, на которой он вот-вот отпустит руки и улетит на глубину 40 метров. Веревка окажется не привязанной, а только крепко втоптанной в грязь. На дне Саша пробьет снежный карниз, пролетит еще 4 метра и будет стоять, дрожа, на краю спуска вниз, пока к нему не спустится Женя Цибиков.
Саша Муранов пролежал несколько недель в больнице, и когда мы с ним купались по дороге в Москву, жаловался, что чешется ободранное во время падения плечо. В пещеры он больше не лазил.

1974 и позже - после драки кулаками не машут.

После этого мы ездили в Снежную много раз, летом и зимой, одни и с кем-то, нашли в нее другие входы (Меженного, Сувенир), демонстрировали ее всей стране на курсах высшей туристской подготовки..., но пещера уже перестала быть нашей. Пещера принадлежит тому, кто был в ней глубже всех. Мы же с тоской вспоминаем каждый поворот ее ходов и связанные с ними истории.

Когда эпоха Снежной явно подошла к концу, ее глубину обогнали другие пещеры, например Пантюхинская, мы увидели, что никто из нас не был на глубине 1000 метров! На собраниях мы даже уговаривали сами себя, что не в этом счастье; наше дело - наука или что-то еще в этом роде. Мы просто друзья. В качестве завершения своего общественного долга перед секцией я свозил секцию МГУ на километр - в пещеру Московская, но она тоже не стала нашей.

Перечислим имена, которые вспоминаются вместе со словом “Снежная”: Зверев, Муся, Глебов, Гужва, Беня, Пашунчик, Лебедев и Серега Меженный, который говорит: “Ослик наш сегодня зол, - он узнал, что он осел.”

Декабрь
1996 г.



Кратко о пещере|исследователи| ad memoria|библиотека|архив|снаряжение|медаль
юбилейный вечер|перспективы

All Contents Copyright©2001-; Edition by Andrey Pilsky; Design by Andrey Makarov;
"Снежная"-XXX лет.